Март, 2009

Караси на сковороде

Были какие-то правила: что писать
раздельно, какую букву ставить в каком
случае; а без них все слова висят,
как воздушные шарики — гроздью под потолком.

Было столько тетрадей исписано: больше вдоль,
но и поперек, и с рисунками на полях,
и слова сцеплялись так, что не разлить водой,
и обжигались, будто душу спалят...

И была мечта — нынешним не чета!
И все были гении, ну, без пяти минут...
И казалось, можно сквозь это «пиши-читай»,
как в ушко игольное всю себя протянуть...

Строчка отсчета

Глупости... Если честно —
надо было исчезнуть,
спрятаться за собою —
контур в контур... Зато я

отвоевала угол.
Стала одним из пугал
во саду ль, в огороде —
чем-то вроде пародии

на себя. Но с какой-то
строчки слово «спокойно»
звучит откровенно нервно.
Это и есть, наверно,

строчка отсчета...

На берегу Тридевятого моря

Не родство, а пусканье корней...
Потому в этой гавани пусто,
что избегнуть подводных камней —
есть удача на грани искусства.

Здесь уже потянуло весной,
словно дымом, и всякая надпись
намекает, что надо письмо
написать, предлагая анапест.

Здесь особенно так широка
та страна, что кончается здесь же,
и долги перед ней — как шелка
у того короля, без одежды...

Полуфабрикаты

Они превращаются в пару
слов — не всегда печатных.
Порой становятся паром
с губ — и руки в перчатках,

и мех пушистый щекочет
шею. Первоисточник —
это когда без точек,
тем более — многоточий...

Лист (почему-то белый)
черновика — как просит:
просто возьми и сделай
и не задавай вопросов...

Герда, полвека спустя

Теперь я уверена, что не денусь
никуда из этого круга, хоть ты
трижды его расколдуй (надеюсь,
что колдовство для тебя лишь хобби,

а не профессия). Здесь, по крайней
мере разрешено легально
отождествлять то, что на экране,
с тем, что осталось на амальгаме

после того, как на свете не стало
тебя и десятка других любимых —
вечность прошла с тех пор, как растаял
несобираемый паззл из льдинок...

Кожа слезла

Наконец-то пережила я
свое прошлое, и тянуть его
за собой не надо. Желания
не сильнее любого минутного.

В этом есть нарочитость какая-то.
Никогда эта пьяная сытость
не была мне свойственна: каятся —
все равно что соли просыпать.

Ничего, оказалось, сложного
в том, чтоб просто расстаться с частью,
переставшей быть мной без ложного
чувства, будто оно есть счастье...

Отмерено

Можно ли сделать, будто
не было? — на могиле
поверх написать «забудьте —
если еще не забыли».

В библиотеках, мирно
дремлющих, скрипнув дверью,
прокрасться к полкам — и вырвать
что топоры и перья

пропустили. По слухам —
сложно, но всякий сможет
семь раз собраться с духом
и один — уничтожить...

Без названия

Даже забыв имена,
которыми я звалась,
ты узнаешь меня.
Имя — это балласт.

Как зарок от сумы,
но в кармане звеня
мелочью — это мы,
но уже — без меня.

Были ли — да и с кем
не было! — влюблены? —
надписи на песке
в ожиданье волны...

Круговорот времени в природе

Жизнь превращается в календарь,
а календарь — в дневник,
и если находится смысл — не дай
бог, чтоб нашелся в них...

Я выхожу из себя к утру —
как на работу; день
превратит меня в полутруп,
как и других людей.

А вечер поджигает огни
в окнах; в этот момент
становится видно, куда одни
придут, а другие — нет.

На Вы

Луна поднялась мучительно
и цвет ее нездоров.
Не надо уже учить меня,
не надо дарить даров.

В ответ у меня готовая
речь — без молитв и клятв.
Но тряпочка — та, в которую
молчу — превратилась в кляп.

Волчица была замечена
за нежеланием выть.
Я думаю, если нечего
сказать — говорите «вы»...

Недобыча

Проснись и начни еще один день,
которые так и летят.
Как куклу возьми себя и одень,
сгибая руки в локтях.

Ты чувствуешь только, как клонит в сон:
и стоя, и на бегу,
и как приходится делать все
через сто «не могу».

Не прибиться ни к чьим рукам
и собой не бывать...
Тот, кто ставил этот капкан —
не пришел добивать.

Порука

Раньше не было слова «вдруг» —
не было ничего,
что бы само валилось из рук —
я бросала его! —

даже если там поперек
надпись была «стекло» —
я преподавала урок,
делала все назло.

Это, сначала сводя с ума,
оставило в дураках...
Я понимаю, что я сама
тоже в чьих-то руках...

Повторение пройденного

Я долго шла, и так никуда дойти не смогла — стою.
И был огонь, и была вода, и я там душу свою
и закоптила на том огне, и выстирала в воде.
А медных труб не досталось мне — их мало, чтоб быть везде...

Раньше ты уходил, но часть тебя оставалась здесь.
Теперь же, чтоб куда-то попасть, достаточно просто сесть
на поезд, и поезд тебя везет. В груди твоей пустота:
ведь то, что ты вдыхаешь — азот на восемьдесят из ста.

Они возвращаются иногда. Мне видится без труда,
кому достались огонь и вода из них, а кому — труба.
Одновременно произнеся «привет» или «как дела» —
смеемся, и жизнь становится вся почти такой, как была...

Песенка опыта

Я ведь в этот песок вросла,
я почти вледенела в наст,
я осталась без ремесла —
как и оно — без нас...

Я ведь пережила сто зим —
длинных, резиновых, когда весь
свет — это солнечный апельсин,
который даже не съесть...

Я могу промолчать, платя
за выживанье, солгать в глаза
и руки в чем бы они до локтя
ни были — облизать...

Тать

Ты входишь в дом и оставляешь тень
на улице, показывая тем,
что у тебя ко мне претензий нет,
но вместе с тенью остается свет
снаружи, и последний луч его
из сумерек не вырвет ничего,
не принесет к ногам твоим, как дичь.
Мне никогда, наверно не постичь
тех тварей, что скрываются впотьмах.
Не знаю, что у них там на умах,
но вертится одно на языке.
Ты входишь в дом, хотя он на замке.

Попутчики

Ты знаешь, я ведь давно уже
не живу: каждый день мой —
один и тот же, помноженный
на разный угол падения.

На всем, что бы я ни делала,
есть это клеймо, отметина:
я просто не долетела до
черты, за которой нет меня.

Теперь существу, которому
спешить уже некуда, даже
нелепо просить в ту сторону
подбросить, но ты — туда же...

Напутствуй меня

Кажется, я захотела жить,
будто и никогда не жила,
а слонялась, как вечный жид.
Ты мне что-нибудь пожелай,
что желают идущим вдаль,
в эти джунгли и города, —
что-нибудь подороже дай
бог найти — а потом продать,
или — умение вперехлест
нанизывать немоте назло
маленький свой урожай слез
засушенных до состояния слов...

Изнанка

Вытянуть себя до последнего
чувства, до состоянья теней,
до темноты, такой, что, ослепни мы —
вряд ли станет еще темней.

Зря уже я бросаюсь ближнему
в ноженьки — или к горлу с ножом:
там, внутри меня все уже выжжено —
больше ничего не зажжем.

И эта, косая, с косой, в халате на
голые кости — чует нутром,
что подальше бессмысленно посылать меня:
я и так пришла с четырех сторон...

Весна-красна

Я жду-не дождусь, когда, наконец, весна
упьется вусмерть своим ледяным дождем.
Ее репетиция вновь перенесена,
ее репутация снова не спасена,
но вооружен не тот, кто предупрежден,

а тот, кто всю ночь стоял на часах, ломал
в бесчувственных пальцах спички, чье ремесло —
глядеть во тьму, пока в глазах хохлома
пятнами не запляшет, а голова
не затрещит от давления: развезло.

Потом тусовка съедется на рассвет
взглянуть, и станет тесно, но не везде —
а там, где толкутся, чтобы сказать «респект»,
похвастаться спонсором (очередной «росмет»)
и засветиться в выпуске новостей...

Сугробы уже черны

Сугробы уже черны:
под серым наискосок
дождем — скорее, чем мы
готовы уйти в песок,
но не отходя ко сну,
долго еще лежат...

Нельзя полюбить весну —
ей можно принадлежать.
Ты видишь, как все вокруг
друг другом увлечены,
и ты замечаешь вдруг:
сугробы уже черны...

С отрицательным ускорением

Мне надо жить за полярным кругом,
где климат не притворяется грубым,
где день по времени равен ночи,
но лето вдвое его короче.

Я так хочу погладить оленя,
вырастить дерево по колено,
забыть, что есть края, где теплее на-
столько, что можно без отопления.

Вот там бы все на местах стояло —
от уровня моря до расстояний
на карте с пометками первопроходца,
растянутой, будто вот-вот порвется.

Как в сказке

Как это все округлено, закончено —
бывшее между нами, и как легко
выйти теперь на улицу, как за скобочку,
прямо по лужам, с утра покрытым ледком,

и — множиться, отражаться, биться осколками
под каблуками, втаптываться в асфальт...
Все, что рвалось оказаться написанным — скомкано,
и головная боль снята, как скальп.

Ранней весной воздух такой разреженный,
что только это мешает взлететь, и жуть
берет, как все не важно уже: хоть режь меня,
хоть мимо пройди — я больше не пригожусь...

С прошедшим ДП...

Поэзия — она такая:
скорее экшн, а не квест.
Живешь, во всем ей потакая,
она тебя тихонько ест.
Ей говоришь: «Не будет жирно?
А ежели еще чуть-чуть?..»
Во мне самой сидит пружина
и ждет, когда ее спущу,
когда хочу ли я, могу ли —
а строчки льются через край.
Они — те самые ходули,
чтоб поскорей добраться в рай.
Бог, проектируя поэта,
не брал подобие в расчет...
Остановись, не делай это,
потом ты скажешь: «дернул черт!»
Очнись от этого азарта:
ведь каждая твоя строка —
шлепок засаленною картой
в переводного дурака...
А ты все пишешь, все стихами;
похоже, что от них не мрут,
но вялится и высыхает
твой собственный запретный фрукт,
и ты своими же руками
меняешь сухость и комфорт
на эту жизнь — она такая:
скорее шутер, чем кроссворд...

*ДП — это День Поэзии, а не депрессивный психоз, детское порно или деоксипиридинолин...

Первый час

Когда вечера стягивают остывший
воздух корочкой оледенело-черных небес,
кажется, что тебе уже больше тыщи
лет, и вообще ты выросла из невест.

Последний троллейбус особо невыносимо
воет, особо ярко мечет искру,
и если в одиннадцать вечера жгло несильно,
то после полуночи кажется, что умру.

Надо спешить туда, куда не хотелось
вообще попасть, где в стены въелся вопрос:
куда это ты, голубушка, приоделась?
ночь на дворе, так что ты это брось...

Я бросила все, что только еще держалось
в руках; и когда затягивает петлю
одиночество — чтобы жизнь продолжалась,
судорожно ищу, что еще люблю...

Живая рыба

Жизнь вдруг оказывается, словно живая рыба:
скользкая, верткая, и норовит из рук
выпрыгнуть; да тебе самой до обрыва
верст эдак семь, не говори, что крюк.

А как ловили ее, как ставили сети —
всемером, в сапогах по пояс, гортанный крик,
казалось, распугивал все живое на свете...
То ли дело — с неводом тот старик...

Вы б ее, дяденька, взяли — да отпустили!
Как она открывает беззвучно рот,
хлопает жабрами, смотрит глазами пустыми —
будто еще чуть-чуть — и совсем умрет...

Ощущение расстояния

Он впишется в интерьер — на гвоздик,
картинкой, будто всегда висел
на этом месте. Прозрачным, как воздух,
становится то, что прошло. Совсем.

Оно уходит почти как время —
неощутимо, как тает снег,
оставив прилипчивое варенье
мыслей — не сладеньких, вовсе нет.

Он больше не верит уже ни в эти
слова, ни в то, что ты есть вообще,
и если ответит — ответ в конверте
приходит — как кто-то с дождя в плаще...

От имени

Некоторым дается умение
уходить навсегда. У них
бесполезно просить «убей меня»,
вспоминать из каких-то книг

какие-то реплики. Не вынуждай меня,
жизнь, напиваться и не косеть
от этого сладкого ожидания —
того, что стану такой, как все.

Хотя, да мало ли нас, отмеченных
печатью бессмыслицы? — Скоро нам
можно будет из неотвеченных
писем уже составлять роман...

Архетип

Готовься умереть красиво:
не сгорбившись в углу за сценой,
а — хвостиком махнув крысиным,
чего-нибудь раскокать ценное,

и тут же воцарится в комнате
такая тишина пустая...
Тебе, конечно, скажут: «Полноте,
мы убивать тебя не станем,

ты уж умри сама, пожалуйста,
или до смерти прячься в маске...»
И ты уйдешь в слезах от жалости
к себе и курочке из сказки...

Насекомая

Бывает, вдруг ощутишь себя, как ботинок
без пары, и тошно, будто внутри гниет,
но это всего лишь хочет тебя покинуть
душа — и ты удерживаешь ее.

Ты учишься уворачиваться от плетки,
ловить слова на выдохе и сквозь сон,
и не разбиваться в каждой любовной лодке,
а иногда спасаться, как Робинзон.

Какие-то люди заходят на огонек твой,
чего-то приносят, взамен чего-то берут,
а ты все не понимаешь: ну сколько мертвой
прикидываться? — пока они не умрут?..

Недоговаривая

De mortius...

Со временем лица людей стираются
становятся либо неразличимыми, либо
гротескными. Чтобы таким понравится,
мало подмигиваний или улыбок.

Они поселяются чаще в памяти,
или вовсе в воображении, где пожары
не вызывают у жителей страха, паники,
выбеганья из дома в одной пижаме.

Весной возникает желанье одеться и
пойти, как по местам преступлений,
к ним, и присесть на как будто детскую
оградку — чуть выше твоих коленей...

Навеянные строки

«О каком одиночестве Диккенс писал?»
Наталья Крандиевская-Толстая

«Нет никакого одиночества», —
и в этой фразе что-то есть.
Я ставлю точку, где захочется:
допустим, здесь — и здесь — и здесь,
и между ними — ни пробела, ни-
чего, в чем пряталась бы суть,
ведь черным пишутся по белому
только повестки в Скучный суд.

Раскроешь книгу, ждешь, когда туда
жук сядет, или хоть оса,
но нет ни клеточки, ни атома
в тебе, чтоб верить в чудеса,
и если вечер горячительным
разбавить, то вопрос встает:
как то, что между строк прочитано,
случайно выдать за свое?..

Глаза в глаза

...и вдруг понимаешь, что за такую
вот жизнь ты всю себя отдала —
воспоминания не атакуют,
и сложены стопочкой все дела,
и строчки в столбик, и календарик
вперед на тысячу и два дня;
известно что и когда подарит
вся многочисленная родня,
а та, которая то плясала,
то пела — та еще стрекоза, —
мне долго-долго жить приказала...

у нас одной глубины глаза...



... Я змея, ледяная на ощуп ... 
... Незабудки, стихи мои ... 
... Проза не даст соврать ... 
... Я смеюсь - но так безрадостно ... 
... что осталось теперь от моих гостей? ... 
... мой дом такой же карточный - такой же ... 
... Сменю прическу - и начну с начала ... 
... Говорить о погоде ... 
... Слушать - вполголоса подпевать ... 

© Лена Шмарцева aka LenaS