плацебо

кронос

дней частокол - большая такая гребенка -
вычесывает колтун прошлого. это карма -
словно кронос сожрать на завтрак ребенка
в себе - и запить хлорным вином из крана.
время приходит и снова уходит. в жестком
подшерстке заводятся блохи, зудят и жалят.
я зверею. я пью только то, что жжется
и давит по капле слезы - почти как жалость.
можно и пожалеть - но поставить в угол,
приструнить - это действеннее. в родимых
пятнах что-то чужое. детство идет на убыль:
я книжек больше не рву - я раздаю другим их...

заехала

в душе пустеет. значит кто-то еще
вышел на остановке, как из трамвая.
я стопочкой складываю ворох рекламок, письмо и счет
за электричество, и только потом закрываю
двери, трогаюсь с места и в поворот
вписываюсь послушно изгибу рельса.
трамвай не маршрутка - попутчиков не берет -
даже ночью, во время последнего рейса.

я держусь за поручень и смотрю на число
на билете, считаю контрольную сумму -
но она не сходится. снова не повезло.
и плечо начинает просить перевесить сумку
на другое. в вагоне мигает свет,
и вагоновожатый, торча из кабины по пояс,
говорит, что приехали. дальше дороги нет.
и обратно не едем. освободите поезд.

остается выйти. пополнить собой пейзаж.
осмотреть края, в которых пришлось случиться.
относительность местности в том, что, даже сбежав
из одной - остаешься с давящей на ключицу
сумкой, и - ветром - везде: снаружи, внутри,
под одеждой холодными пальцами,
в глотке по самые гланды...
и висят над улицей тусклые фонари -
так уныло, как могут лишь елочные гирлянды...

на васильевском острове

мне страшно сливаться со стенами в темноте:
а вдруг я исчезну, и дальше по проходным
дворам пойдет плутать бесплотная тень,
приземистая, как варан или крокодил.
в комарином тумане закатанных под асфальт
торфяных болот, как черничник, тянется в даль
пресноводный город, который, если назвать
с трех раз попытаешься, скажут - не угадал!

мне страшно идти сквозь него - сквозь кружева
лунных теней и прочие миражи,
рассыпчатые или скользкие, - и хоть я прожила
в нем половину жизни - это была не жизнь,
это было: теряние цвета лица,
массы тела, замена других констант
на переменные; это был поиск конца,
спрятанного в воде путем паденья с моста.

мне страшно, что я останусь здесь насовсем,
и, соблюдая вежливость королей,
какой-нибудь бродский в шлепанцах, как сосед,
будет стучаться занять пятьдесят рублей,
и солнце, больше похожее на луну,
на крутое яйцо - будет скрываться от тех,
кто не ушел, кто так и остался в плену
города улиц, каналов, фонарей и аптек...

в раю

жизнь ложится слоями, как снег -
вчерашний, декабрьский, прошлогодний -
и слеживается, чтоб по весне,
раскапывая - обдирать ладони
в кровь, розовя, в цветное стекло
превращая... на этом свете
никогда не будет тепло -
даже после холодной смерти...

с губ ее не слетает пар,
и даже когда за окном светает -
из темноты проступает парк
со всеми листьями и цветами -
замерзшими, замершими. траву
в нем пригибает совсем не ветер.
однажды я выйду туда и нарву
мороженых фруктов с хрустальных веток...

в камине - бледно-лиловый огонь
струится, как на замедленной съемке,
напиток - не вкусный, но дорогой,
и пара конфет с новогодней елки,
градусник с той стороны стекла,
добитый лютыми холодами,
и где-то на самом краю стола -
блюдце с оттаявшими плодами...

огонь - танцуй! тишина - играй!
разлейся липким теплом, отрава:
мой ледниковый период - рай,
куда я выдворена без права
вернуться - или позвать гостей,
где поражает своим размером
спальня - в которой даже постель
не предусмотрена интерьером,

где, чтобы что-то прочесть - писать
самой приходится: письма, книжки...
где ни по дням и ни по часам
не угадаешь: вот это спишь ты?
а это бодрствуешь? где вчера
важнее завтра, сегодня, вечно, -
мой рай, мой маленький мертвый рай,
мое неземное, нечеловечье

счастье...

плацебо

не знаю, что я лечу стихами,
но, говорят, сочинять полезно,
когда ломаешься, как сухая
ветка - когда крадешься по лесу,
когда убегаешь ночью из дома,
забыв ключи, сигареты, деньги,
когда ныряешь в бездонный омут
на свой пятнадцатый день рожденья,
чтоб вынырнуть где-то на двадцать пятый
с пустыми легкими, рыбьей кровью,
среди бутылок, мазутных пятен,
с запутавшейся лягушачьей икрою
в зеленых космах. вода, стекая,
вокруг меня образует лужи...
не знаю, что я лечу стихами,
но, говорят, сочинять не хуже,
чем имитировать постоянно
то суициды, то приступ веры...
и жизнь, по-моему, просто яма,
капкан для средних размеров зверя.
погоня где-то вдали стихает,
зудят вцепившиеся колючки...
не знаю, что я лечу стихами -
но мне от них не бывает лучше...

из неволи

воздух закручен, но не как смерч -
а в бараний рог, и висит под небом
аэропланом. если посметь -
можно подняться по трапу. мне бы
даже не крылья - хотя бы ног -
как у жука, паука, мокрицы -
я бы сбежала: любой замок,
в принципе, может легко открыться...

нужно булавку. шпильку. кусок
проволоки. если время терпит -
то несколько суток, а так - часов,
или минут под горячий трепет
предвкусивших свободу ноздрей.
мысли слиплись, мечты распались
в пыль, в заклинание: только не сдрейфь,
сердце, только не дрогни, палец...

табуретка. лежанка. стол.
пол туда и сюда исхожен.
положив на колени ствол,
спит охранник в вонючей коже -
человек. нежилец. предмет
интерьера. перепоясан
запахом погреба, склепа - нет! -
так пахнет землей, ее свежим мясом...

там, наверху, шелестит трава,
бродит ветер и солнце лучится.
там дороги, дворы, дрова
на траве - придется учиться
заново речи, с двойным трудом,
через себя, через силу, через
не могу - о чем-то другом
думать, вцепившись когтями в череп

и подвывая...



... Я змея, ледяная на ощуп ... 
... Незабудки, стихи мои ... 
... Проза не даст соврать ... 
... Я смеюсь - но так безрадостно ... 
... что осталось теперь от моих гостей? ... 
... мой дом такой же карточный - такой же ... 
... Сменю прическу - и начну с начала ... 
... Говорить о погоде ... 
... Слушать - вполголоса подпевать ... 

© Лена Шмарцева aka LenaS