Таксидермист

История про Рип Ван Винкля - первое, что пришло мне на ум.

Прошлый день весь был серый: низкие тучи, так и не пошедший дождь. К ночи темнота начала густеть, но я уже сидел в электричке, и на потолке зажглись безнадежно желтые лампочки. Я уже был пьян, но еще пил пиво, потом противно сладкую шипучую жидкость из банки, потом опять пиво, потом опять жидкость, а открыв наконец глаза - увидел небо за стеклом.

Я лежал на спине, это я сразу почувствовал. Небо было высоко, и стекло почти там же. В исполинской паутине рам держались невероятные витринные стекла, за которыми висело голубое-голубое небо, и несколько облачков валялись на нем, чистые, как клочки ваты из медпункта.

Хребет стонал, ему было ужасно жестко. На пластмассовых скамейках в зале ожидания можно спать только напившись в усмерть. Как я тут оказался?

Я сел. Потер лицо, одновременно оценивая время, проведенное в беспамятстве, по щетине. Оценка оказалась удовлетворительной, настолько, что я решил не задерживаться тут больше. Кажется, я перестал быть пьяным, а значит и потерял покровительство небес. Небо ясно дало понять, что оно - за стеклом.

Менты не привязались. На улице расстилалась площадь, большая, а за ней - река, еще больше. Площадь я пересек - как аравийскую пустыню. Только тут поняв, что такое - жажда. На траве и крашеной вагонке сидений и спинок скамеек поблескивала роса, и я едва не сошел с ума.

Но я добрался до реки. Она текла в гранитном желобе под стать, но прямо напротив площади оказался прорублен спуск. Два рыбака справа уже закинули снасти, и делали вид, что не обращают на меня внимания.

По воде плыл мазут; он делал ее красивой, но вызывающей тошноту. Встав на колени на последнюю ступеньку, ладонью я разогнал противоестественную пленку, но пить не решился, а несколько горстей метнул в лицо, растирая его. Но каждый раз не удерживался, высовывал опилочный язык и разрешал ему пропитываться каплями. Это помогало.

Наконец я встал, отряхнул колени и полы плаща. Рыбаки продолжали не замечать меня, даже когда я направился в их сторону. Ближний делал это так демонстративно, что я оробел; второй же пару раз скосил глаза, да и лицо у него было не такое неподвижное, как парапет, на который он поставил оба локтя.

- Извините, пожалуйста, вы не поделитесь со мною сигаретой? - неприятным голосом выговорил я фразу, составлять которую начал много лет назад, но кажется, именно для этого единственного случая. А если не единственного, то - первого.

Рыбак воспользовался предлогом оглядеть меня в упор, и продолжал оглядывать, пока рука тянулась в карман и вытягивала оттуда крепкую дешевую сигарету. Дождавшись окончания движения первой, вторая рука потянулась в другой карман и вернулась с зажигалкой. Огонь рыбак извлек сам, и я прикурил, стараясь не затянуться, боясь, что тут же закружится голова.

На мои благодарности рыбак кивнул, уже потеряв интерес, и я спустился по набережной дальше, по эдакому пандусу под мост, где помочился. И только после этого вдохнул до дна легких горький нерафинированный дым "Примы", от которого сначала чуть не стошнило, а минуту спустя чуть не уронило на облитые мочой таких же бродяг как я серо-розоватые камни.

Чтобы не потерять равновесия, пришлось обернуться на все это прочное нагромождение гранита, металла; даже вода казалась твердыней рядом с моим состоянием. И обернувшись - я увидел женщину.

Женщиной ее можно было назвать так, условно, бомжиха и все. У набережной под мостом был еще один спуск прямо к волнам, и там она и сидела, на средней ступеньке. Я приблизился, и стал разглядывать ее спину. На ней был кожаный плащ, светлокоричневый, не длинный, совсем не потертый. Я даже подумал вдруг, что на помойках можно найти вещи более приличные, чем на импровизированных рынках, или в секонд-хэндах. Причем на помойках они абсолютно бесплатно. Я даже представил себя таким бродягой, которому не о чем заботиться, кроме бутылки вина и четвертушки хлеба, но меня просто передернуло. Мне есть о чем заботиться.

Впрочем, у женщины было кое-какое имущество: рядо с ней стояли, завалившись, две сумки, вроде тех, с какими раньше мотались челноки. Одна почти пустая, с бутылками, а вторая наполовиненная неловко сплющенными жестяными банками.

Я подошел так, что встал прямо над бомжихой, и тогда почувствовал запах. О да, за горячую ванну я отдам любую беспечность, любую бездумность. Воспоминание о ванне вернуло меня к реальности: пора было думать о возвращении; да и плащ был именно тем, что надо.

Брезгуя испачкать штаны, я присел на полукорточки рядом с ней, заглянул на лицо и невольно отдернулся. Лицо было безобразно.

- Эй, - сказал я; и громче: - Эй! Эй!

Признаков жизни женщина не подавала. Но плащ был очень хорош, и я коснулся ладонью повыше рукава, там, где под кожей и подкладкой торчало ее плечо. Я сжал его и потряс. Плечо было очень худое.

Она вышла из своего оцепенения, но только для того, чтобы разразиться невнятными выражениями. Единственное, что я разобрал, оказалось:

- Пшел на хуй!.. Отстань!..

Эти восклицания повторились несколько раз. Вместе с ними из женщины вышли наружу запахи безнадежно испорченных зубов, несъедобной пищи, но прежде всего - алкоголь, во всех своих стадиях брожения. Она пила то же, что и я, кроме того - дешевое вино, разное, по стакану, раз пять или шесть в течение прошлых суток, временами чередуя плохой, очень плохой водкой.

И тут я решил с ней не церемониться. Нагнувшись над ней спереди, я стал расстегивать плащ. А бомжиха неожиданно проявила замашки институтки: она схватилась за отвороты этого плаща своими руками; близко перед моим лицом замаячили ее кулаки: обветренная до вечной красноты кожа под густым слоем серой грязи. Вся она оказалась такой отвратитальной, что я потерял последнюю галантность.

- Курва, блядь, падаль, - шипел я и рвал пуговицы на ее плаще.

А она опять бормотала неразборчиво, вперемежку со взвизгиваниями, и все, что можно было разобрать, это те же "пшел на хуй" и "отстань". Но главное было не это, она вцепилась в свой поганый плащ, как труп, я не мог разогнуть ее ледяных пальцев, я зверел.

- Кому ты нужна, ходячая помойка, отдай плащ! - почти кричал я, а она тоже почти кричала свое сбивчивое заклинание, как рефрен.

И ведь поодаль торчали рыбаки, хотя им все эти бомжовые выяснения отношений нисколько не интересны, но кто их знает. И менты могли появиться, их тоже никто не знает.

Тогда я стиснул пальцы в кулак и с удовольствием сунул ей в распухшее, как раскормленный нитратами бурак, рыло. И еще, и еще. У меня тонкие кости, и кулак небольшой, но удары сыпались, будто кто поднимал из кучи гравия камень за камнем - и швырял, и швырял. На роже бомжихи выступила кровь, такая же густая и тусклая, как вареный свекольный сок. Кажется, она отрубилась.

Чтобы стянуть, наконец, плащ, пришлось перевернуть ее брюхом на гранит. Плащ оказался хорош, подкладка почти не потерта. Под плащом обнаружилась синтетическая спортивная кофта, ее я тоже стянул, а следующую, хлопчатобумажную, не стал: слишком она воняла. Зато добычей моей стали стоптанные сапоги до второй трети голени и узкие, как бы спортивные штаны. Под этими штанами у бомжихи не было совсем ничего, я имею в виду из одежды: грязью и насекомыми можно было набить одну из ее сумок.

Очень кстати я про сумки эти вспомнил; я взвесил в руке сначала одну, потом другую, и потряс каждую, прикидывая, сколько шума произведет, если высыпать их содержимое. Наконец я придумал вытряхнуть бутылки в воду. Но они все равно зазвякали друг об друга, и я оглянулся на рыбаков: теперь их стало трое, и двое из них смотрели, что я делаю. Я их ой как понимал: пока я возился с бомжихой - это было наше личное дело, но бродяга, вытряхивающий в реку хабар... Надо уходить.

Поспешно набив в сумку вещи, я подумал и сдернул с ее головы вязаную шапку. Свалявшаяся, но если ее отмыть - роскошная шевелюра рассыпалась по обрызганным кровью ступенкам. Взвизгнув молнией, я закинул сумку на спину и почти побежал по противоположному пандусу прочь от рыбаков из-под моста.

Ветер, свежий и чистый ветер, еще не загазованный вечной пробкой на набережной, ударил мне в голову, как только я поднялся над уровнем воды в реке. Прежде я его не заметил. Но сейчас я перестал бежать, но шел очень быстро, по скорости - почти так же. И передо мной немедленно вырос затененный от солнца позади него зеркальный фасад гостиницы. Черт, дерьмо, здесь же уйма ментов.

Ход пришлось сбавить до неподозрительного, хотя, наверно, это было и не обязательно. Но не обязательно было теперь и спешить. Да кому я нужен? Я же не убил ее?

Но на вокзал пройти сейчас мне не светило. Надо покупать билет, хоть на одну остановку, а денег я у себя в карманах не нашел, ни рубля. Пришлось идти до первой станции, и путь этот проделать не улицами, хоть они и глухие, заводские, - а той же набережной, по крайней мере большую часть пути. Ветер, поначалу обрадовавший, начал задувать за воротник; несмотря на быструю ходьбу, вспотевшая шея стала зябнуть. Теперь только простыть не хватало!

Я хорошо знал место, где река уходит в оду сторону, а железная дорога в другую, там и свернул, углубился в не любимую ни пешеходами, ни водителями улочку между старых кирпичных заводских строений; потом пересек не любимый ни честными гражданами, ни выпивохами не парк, не сквер, а не пойми что, перешел под двумя железнодорожными мостами, покосился на круглосуточный магазин, но вовремя вспомнил о своем финансовом положении, и уже не прошмыгнул, а восстанавливая дыхание продефилировал мимо непонятного назначения стройки, сооружающей нечто не возвышающееся над землей, но уходящее вглубь; может, имеющей отношение к метро. Дальше, бодро перепрыгивая через многократно разветвляющиеся рельсы, направился к платформе напрямую, а не по дорожке и досчатому настилу; хотя выигрыш в расстоянии был не велик, а во времени - и того меньше.

О том, что случилось под мостом, я от самой гостиницы ни разу и не вспомнил, только сейчас, и то это всплыло, как вчерашний сон.

На платформе я покурил; я уже отчаялся, но с третьего раза удалось выпросить дрянную сигаретку у какого-то работяги; а тут и подошла моя электричка. В на девять десятых пустом вагоне, в ранний час, когда торговцы еще не досаждают, я задремал, и так крепко, что видел сон, но настолько о нереальном, что ничего не запомнилось, и очнулся только за городом, совершенно свежий, хоть завещание подписывай.

Чахлые лиственные подлески за окошком сменялись умеренными сосновыми. На одной некогда бывшей узловой станции электричка простояла минут десять, и мне опять захотелось покурить, но нежелание испытывать судьбу оказалось сильнее. Я привык доверять внутреннему голосу; по крайней мере, говоря "не делай того-то", он никогда не подводил.

Выйдя из поезда, со станции надо было пройти сколько-то, минут двадцать, сквозь старый поселок, мимо деревянных двускатных домов, где жители в этот час уже были заняты по хозяйству, и несколько человек смотрели, как я иду и несу свою светлую клетчатую сумку, смотрели так, что не оглядываясь я чувствовал их взгляды. Но я прошел мимо, и вышел на перекресток с полутора десятками трехэтажных строений вроде вымахавших бараков, а перед ними со времени строительства как остался развороченный глинистый песок, так никакой травы и не выросло, только кучи и ямы сравнялись и растопталсь. В одном из этих домов и была моя крошечная однокомнатная квартирка, на верхнем этаже.

Я ввалился в нее, сбросил сумку, но так, чтобы не шуметь особо, слышимость в доме отличная; шумно выдохнул и сначла стянул свой плащ и сырую от пота рубашку, а только потом сел на табуретку и отдышался нормально. В прихожей у меня довольно большое зеркало, и минут пять я сидел и смотрел на себя, и все дивился, как это меня не повинтили: и к поприличнее людям привязывются; а с другой стороны, и почище меня забот не знают. Менты, они тоже, не столько в свое удовольствие пальцем шевелят.

В замкнутом помещении запах добычи из сумки стал просачиваться и заполнять все. Никогда не пойму, как человек может терпеть это, исходящее от него самого и тех тряпок, в которые он заворачивается. Дело даже не в приличиях - в самом себе.

Я снял ботинки и носки, и брюки, потом майку и трусы, и оделся в домашнее. Какое-то количетсво стирального порошка в двухкилограммовой коробке еще наличествовало, и, подпалив водогрей, я вытряс остатки в самую огромную лоханку, и пустил туда кипяток. Когда она наполнилась, я вывернул туда все из принесенной сумки, притопил старой ручкой от швабры, специальной для этого, у нее один конец от макания в мыльную воду совсем выбеленный; затем выключил воду и газ и завалился снова спать прямо поверх покрывала: если постелить, то и проспишь до вечера, а так - час-другой.

Так я и проснулся: через полтора часа. Повалтузил бомжихино шмотье, сначала той же палкой, а сменив несколько раз воду - руками. Стало любо-дорого посмотреть. Запустил его полоскаться в проточной воде, а сам сообразил себе обед из чего оказалось. Когда мыло перестало ощущаться пальцами, сменил воду еще раз,и еще один, а потом повесил стекать над ванной, а сам лег спать обратно, опять на непостеленное, после охоты тянет меня отсыпаться неудержимо.

Зато на закате я был свеж, как огурчик.

За толстыми нитками и тонкой проволокой я слазил в кладовку. Вода стекла, но шмотки были еще сырые. Из-под своей железной кровати я вытянул три старых, гулких чемодана; все они были забиты старой одеждой, в основном моей; я выбрал несколько замечательных, хотя и очень пыльных, трикотажных вещей, а чемоданы загнал под кровать обратно, и все свободное место в комнате застелил огромным куском парникового полиэтилена.

На этой арене и происходило основное действо.

Брючины бомжихиных штанов я набил вяло: ноги по моему мнению не могут быть излишне тонкими. Тратить набивку на сапоги не хотелось, и я укрепил их к штанинам проволокой.

Основная масса набивки пошла на туловище; я увлекся и, ползая на карачках, вертелся так и сяк, то закручивая винтом проволочные концы, то орудуя грубой нитью, продетой в толстенную штопальную иглу. Несколько раз кожу плаща начинало морщить, и приходилось резать нити или вытягивать проволоку назад и начинать опять. Наконец, тело стало похожим на человеческое; да даже нет - на ее, бомжихино,только без головы, но ее это не портило. Портило мою картину.

У меня было припасено с прошлого раза что-то такое розовое, комбинация, что ли. Свалять из прочего тряпья шар, обтянуть этой тканью и водрузить сверху бомжихину шапку - не отличишь от прототипа. Я так и сделал, розовая тряпка замечательно растягивалась, даже игла не пригодилась. Один из углов тарых обрывков, которыми я набивал эту бессмысленную башку, я завязал узлом - и вышел очень даже правдоподобный нос. Глаза я наисовал шариковой ручкой, а рот, подумав - взрезал сморщенную свеклу из запасов на балконе и выдавил немного сока, вполне достаточно для правдоподобности. Тут мне пришло в голову, что можно было вообще всю башку сделать просто взяв свеклу покрупнее, но копнув пятерней в ящике, даже вполовину нужного размера не нашел, да и черт с ней. Сойдет.

Крюк, из стальной проволоки, похожий на недогнутый знак бесконечности, был наготове. Я проткнул плащ под шиворотом, постаравшись зацепить как можно больше внутренностей, и приподнял бомжиху. Весило все это добро порядочно: плащ был все еще весьма сырой, и остальные вещи не просохли окончательно. Надо было повесить ее досушиваться, что я и сделал - на балконе. А сам приблизился к старому комоду, во втором снизу ящике под стопкой чистого, но уже желтеющего от старости постельного белья нащупал толстый деловик: кожаная обложка со множеством карманов и записной книжкой, и вытянул одну из лежавших между страниц сотенных бумажек. С нею я вышел на лестницу, на улицу, прошел до магазина и купил сигарет. Наступал вечер.

Теплый вечер не располагает к спешке; я и не спешил обратно. На дворе, на убогой детской площадке со скамеечками вокруг и одинственными качелями в центре, я и уселся покурить, отдохнуть, прикнинуть погоду на завтра и вообще влиться телом в поток времени, в котором текут, как щепки в широкой реке, все эти дома, песочница, скамейки, кусты сирени и машины по неоживленному шоссе.

И я в конце концов перевел взгляд на свой дом, на свой балкон, где в глубине его, в тени, покачивалась бомжиха. Разглядеть ее тушку, не зная, было нельзя. Да, близился момент завершения этого дела. Но на две глубокие затяжки с хорошими перерывами оставалась пара минут, и их я провел совершенно бездарно. А может, и с несравнимой пользой. Я ни о чем не думал. Случается такое состояние, когда в голове - ничего: ни мыслей, ни слов, ни музыки, и никакого звона - только пустота. Не тишина даже.

Положив окурок к ногам, я тщательно затоптал его. Поднялся и вошел в квартиру. На кухне на сушилке взял длинный, с лезвием сантиметров пятнадцать нож. На балконе сорвал бомжиху с крюка и за шиворот заволок в комнату, с пожелтевшими и источющими пыль обоями и минимумом пошарпанной мебели. Тело, волочимое по полу, собирало густую, мельчайшую желто-серую пыль.

Посреди комнаты я бросил ее, встал рядом на колени, двумя руками поднял нож и опустил его ей между грудью и животом, в солнечное сплетение. И оттуда вдруг выплеснулась противная черная кровь.

То, что это кровь, до меня дошло далеко не сразу. Я ошалел. Это же кукла! Не может быть! Я поднес лезвие к носу - пахло как кровь; я лизнул - на вкус как кровь. Неумолимая темная лужа подбиралась к моим коленкам и наконец смочила штанины еще теплой, густой, как мазут, влагой. Я сделал движение отползти, и она размазалась по половицам.

С руганью я выплеснул эмоции и какую-то убогую божбу. Я перепугался до самых инстинктов. Я схватил нож за липкую скользкую рукоять одной правой рукой и ударил бомижиху еще.

Фонтанчик был меньше. Его почти не было, просто по коже пальто расплылось жирное пятно.

Тогда я выдернул и, почти крича, со стоном, изогнувшись, нанес удар в полчаса назад сделанное из розового трикотажа бессмысленное, не имеющее ни к чему отношения лицо.

Нож наткнулся на кость, но скользнул - и ушел в глазницу, где я его развернул - туда, потом - обратно. Потом покачал-поворочал; он натыкался на что-то там, резал какие-то сгустки. Мне стало нехорошо; я поднялся, шатаясь, включил горячую воду и полез в ванну как был, в одежде. Касаясь ее, вода становилась такой, будто в ней растворили горсть марганцовки. Я сунул голову под струю и стал издавать звук вроде гудения, стараясь, чтобы вибрировала вся голова.

Так я и задремал.



... Я змея, ледяная на ощуп ... 
... Незабудки, стихи мои ... 
... Проза не даст соврать ... 
... Я смеюсь - но так безрадостно ... 
... что осталось теперь от моих гостей? ... 
... мой дом такой же карточный - такой же ... 
... Сменю прическу - и начну с начала ... 
... Говорить о погоде ... 
... Слушать - вполголоса подпевать ... 

© Лена Шмарцева aka LenaS